Сохраняйте благоразумное молчание: как Запад отреагировал на смерть Сталина

Издательство Alpina Non-Fiction опубликовало книгу австралийского историка Шейлы Фицпатрик «Смерть Сталина».

В своей новой книге Шейла Фицпатрик подробно пишет о смерти Иосифа Сталина и рассказывает о реакции, которую вызвала смерть советского лидера внутри СССР и за рубежом. Историк последовательно реконструирует события марта 1953 года: агонию Сталина, борьбу за власть в его ближайшем окружении и первые шаги к развенчанию культа личности «вождя наций». Она размышляет о том, какие возможности после этого открылись перед СССР и какие из них были безвозвратно упущены.

С разрешения издательства публикует отрывок о реакции, которую вызвала смерть Сталина за рубежом.

Не вступайте в прямую конфронтацию

Стремясь соответствовать настроению времени, Эйзенхауэр заявил на своей инаугурации в январе 1953 года: "Силы добра и зла объединены, вооружены и противостоят друг другу, как никогда раньше в истории. Свобода противостоит рабству, свет противостоит тьме". Он назначил своим госсекретарем Джона Фостера Даллеса, одного из самых ярых антикоммунистов на политической арене США. Будучи христианином и капиталистом, Даллес всегда ненавидел большевизм. Но когда СССР достиг статуса сверхдержавы, он стал воспринимать это почти в экзистенциальном свете – не просто как «вызов нашей цивилизации», а как «феномен, который случается только раз в столетие», сравнимый с «угрозой, которую ислам представлял христианству в X веке». Даллес ненавидел большевизм гораздо больше, чем нацизм, хотя, учитывая его симпатии к гитлеровскому антибольшевизму, планка была невысокой. В статье, опубликованной в 1952 году в журнале «Лайф», ставшей внешнеполитическим кредо республиканцев во время президентской кампании, он защищал «политику решимости» по отношению к Советскому Союзу, которая включала «массированное возмездие» в случае любой территориальной экспансии.

Но стратегические планы – это одно, а практическая реакция на смерть Сталина – совсем другое. И Джон Фостер Даллес, и его брат Аллен, возглавлявший ЦРУ, предпочитали не вступать в прямую конфронтацию с Москвой, а ослаблять СССР, создавая ему проблемы в странах-сателлитах и ​​дестабилизируя просоветские режимы. Так, за день до смерти Сталина Совет национальной безопасности США обсуждал планы свержения иранского лидера Мухаммеда Мосаддыка, считавшегося советской марионеткой, и до его смещения в августе этот вопрос был живо и для американцев, и для британцев.

Джон Фостер Даллес

Мне ответить сейчас или подождать?

В такой суматохе было трудно сосредоточиться на Советском Союзе, как бы логично ни казалось отдать приоритет этой теме. Должны ли США сделать какое-либо публичное заявление о смерти Сталина?

Госдепартамент рекомендовал сохранять «благоразумное молчание, пока мы не поймем факты и не соберемся с мыслями». В ходе последовавшей дискуссии некоторые видели в смерти Сталина прекрасную возможность для «агрессивного ответа», в то время как другие опасались, что это покажется бестактным: как заметил Джон Фостер Даллес, для советского режима это были, в конце концов, «семейные похороны», и любую смелую инициативу лучше отложить до тех пор, пока «тело не будет предано земле, а скорбящие разойдутся по домам, чтобы ознакомиться с завещанием».

При всей своей воинственности по отношению к СССР Даллес не думал о прямом военном вмешательстве, а тем более о превентивном ядерном ударе. Однако ни один из вариантов никогда не получил бы одобрения Эйзенхауэра, который по собственному опыту знал, что война — худший из возможных исходов. Даллес задумал другое: активизировать секретные операции в странах социалистического лагеря и начать пропагандистское наступление — «выиграть третью мировую войну, не начиная ее».

Шанс на перезагрузку

Возможно, если бы с ним не было Джона Фостера Даллеса, Эйзенхауэр с большей готовностью отреагировал бы на инициативы нового советского руководства; но, с другой стороны, он сам назначил на этот пост Даллеса и прекрасно знал, в кого попадает. Когда Эйзенхауэр спросил Даллеса, не свидетельствует ли речь Маленкова на похоронах о желании положить конец «холодной войне» путем переговоров (как и «горячей» войне в Корее), тот заверил его в обратном: все это было лишь дымовой завесой, призванной сбить с толку Запад.

Однако Эйзенхауэр не был полностью убежден; В глубине души он хотел стать президентом-миротворцем, который положит конец гонке вооружений, и видел в смерти Сталина возможность для перезагрузки. Эммет Хьюз, его друг и советник, посетивший Москву в начале 1954 года, в частном порядке сказал Эйзенхауэру: «Если Советский Союз политически и психологически готов к большой агрессивной войне, то мы живем в 16 веке, а я — Мартин Лютер»; Эйзенхауэр ответил: «Я уже давно придерживаюсь того же мнения».

Именно такие соображения заставили его произнести свою знаменитую речь о «шансе на мир» 16 апреля 1953 года. В ней он дал понять, что открыт для предложений СССР, и в то же время намекнул, что инициатива должна исходить от нового советского руководства, у которого был «неоценимый шанс... помочь изменить ход истории». Неясно, воспользуется ли оно этой возможностью, но американцы «будут приветствовать любой искренний шаг к миру».

В частности, США готовы приступить к «следующей большой задаче» - обсуждению вопросов разоружения и ограничения вооружений под эгидой ООН.

Дуайт Д. Эйзенхауэр

Неожиданный сторонник

Идея воспользоваться «шансом на мир», представившимся со смертью Сталина, нашла неожиданного сторонника — консервативного премьер-министра Великобритании Уинстона Черчилля, вернувшегося на свой пост в октябре 1951 года после поражения на выборах в июле 1945 года. У Черчилля была долгая и противоречивая история отношений с Советским Союзом: во время Гражданской войны 1918–1920 годов он был ярый сторонник Белого движения, но во время Второй мировой войны образовал удивительно успешный, даже дружественный триумвират с Рузвельтом и Сталиным.

В 1946 году именно Черчилль впервые заговорил о железном занавесе, разделяющем Европу на Восток и Запад, и эти слова стали одной из ключевых формул Холодной войны. Но в 1953 году, интуитивно чувствуя, что смерть Сталина делает перемены возможными, Черчилль приложил все усилия, чтобы пробить дыру в этом самом железном занавесе.

Однако экспертное сообщество оставалось настроенным скептически, и Британия уже была не в состоянии перехватить инициативу. На протяжении 1953 года Черчилль призывал американцев согласиться на встречу на высшем уровне с новым советским руководством, но все было тщетно.

"Шанс на мир" Эйзенхауэра не сработал не только из-за активного противодействия Джона Фостера Даллеса, но и из-за нерешительности самого президента. На первом заседании кабинета министров после этой речи Эйзенхауэр отсутствовал — он играл в гольф в Атланте, а последующие шаги даже не обсуждались. В СССР полный текст выступления был опубликован в газете «Правда» — что само по себе было крайне положительным сигналом, — но его раскритиковали за отсутствие конкретики, а также за то, что США поощряли инакомыслие в Восточной Европе.

Глава ЦРУ Аллен Даллес с некоторым удивлением отметил и этот, и ряд последующих жестов со стороны Маленкова (в Вашингтоне было общепринято, что Маленков был одним из самых ортодоксальных сталинистов в новом руководстве, а Молотов, пожалуй, был более открыт для новых идей). Американские советологи упорно ошибались в оценках Маленкова: после того, как он возглавил советское правительство, они утверждали, что его следующей целью было установление личной диктатуры; Тем временем во внешней политике он будет «вести осторожную игру».

На самом деле, как отмечал в своих мемуарах сам Эйзенхауэр, Маленков «начал мирное наступление гораздо раньше, чем кто-либо ожидал», и его «очевидной целью было избежать мировой войны... и замедлить перевооружение США и Запада». Но именно этого, по сути, и хотел сам Эйзенхауэр.

Подписывайтесь на в Максе! Мы будем оставаться на связи, несмотря на блокировки и сбои.

Чем полезен хамский начальник: читайте отрывок из книги «Счастливый понедельник»