"Не беги! Иди!": в издательстве Alpina Publisher вышла книга Романа Полански о Холокосте

В издательстве «Альпина» вышла книга Романа Полански о Холокосте «Не беги! Иди быстрым шагом!»

Книга основана на многочасовой беседе, которую Полански записал в 2006 году для подкаста «Память о Холокосте», созданного по инициативе Фонда памяти о Холокосте. В 2024 году режиссер согласился перевести это выступление в текст, который затем сам прочитал и отредактировал.

Книга состоит из двух частей. В первом Полански вспоминает свое детство, проведенное в оккупированном нацистами Кракове. Его семья оказалась в Краковском гетто, бабушка и мать погибли в Освенциме, отец прошел через два концлагеря — Плашов и Маутхаузен. Долгое время маленький Роман был вынужден жить в приемных семьях. В предисловии к книге он отметил, что ему было шесть лет и тринадцать дней, когда началась война, и двенадцать лет, когда она закончилась. "Больше всего меня тогда мучило не финансовое положение, не бедность, не голод и даже не страх. Самым страшным было отсутствие родителей рядом, жгучее желание увидеть их снова, одинокое существование в чужом и холодном мире", - писал режиссер.

Во вторую часть издания вошли письма отца режиссера Рышарда Полански, адресованные сыну. В них Полански-старший делится воспоминаниями о том, как он выживал в концлагерях: ему приходилось жить в ужасных условиях, быть свидетелем зверств нацистских надзирателей и жестоких казней заключенных.

С разрешения издательства публикует отрывок, в котором Рышард Полански рассказывает об освобождении концлагеря Маутхаузен.

«Русские сразу поняли ситуацию»

Позвольте мне вернуться к другим фактам о лагерях. 5 мая 1945 года в лагере уже отчетливо слышались отголоски артиллерийских залпов, а это означало, что фронт совсем близко. В шесть часов утра мы все уже стояли на Аппельплац. Все эсэсовцы, весь персонал сторожевых вышек вокруг лагеря и сам его превосходительство комендант лагеря, фамилия которого была Шёпперле. В гражданской жизни - господин с университетским образованием, музыкант, элегантный, хорошо одетый, с аристократическими манерами. Все эти качества идеального джентльмена не помешали ему за всякую ерунду приговорить Хэфтлинга к смерти и повесить.

Мы получили буханку хлеба и кусок маргарина – событие необыкновенное. Комендант сказал, что для нашего блага и безопасности нас всех выведут в лес. И действительно, именно туда мы со всей компанией и пошли. Я понятия не имел, что происходит, и тем более не думал, что в его заботе о нас может скрываться какая-то хитрость.

Русские, уже искушенные в партизанской войне, сразу поняли ситуацию и поняли, что внезапные, такие нежные слова коменданта были неискренними и что за ними что-то скрывалось. Наш марш в лес уже не имел ничего общего с лагерной дисциплиной, никакого «Я хочу увидеть только одну голову!» Мы шли как стадо овец. Русские перекликались: "Гриша! Петров! Алексей! Медведь! Иван! - и кричали что-то непонятное во все горло. Оказалось, что они обменивались инструкциями, и вскоре каждого эсэсовца с винтовкой окружили трое-четверо русских.

Придя к лесу, мы увидели, что в земле уже есть глубокая канава. Не знаю, был ли он там по натуре или эсэсовцы заранее выкопали нам общую могилу. Комендант лагеря предложил нам для нашей безопасности прыгнуть в этот «траншею», как он называл ров.

В эту же секунду русские кричали: "Ребята, не надо! Либо там внизу мина, либо нас расстреляют, как кроликов!" И мы все сели на землю. Нас окружили эсэсовцы (на лагерном языке это называется Postenkette — «кордон»), и мы несколько часов просидели на земле.

Командиры ЦК спорили между собой и вроде бы пришли к выводу, что расстрелять нас всех не получится, потому что нас было слишком много, а некоторые русские уже вели себя слегка агрессивно.

Когда зашло солнце, мы получили приказ вернуться в лагерь. Но сначала по приказу коменданта один из его солдат поехал в лагерь на велосипеде. И, судя по всему, заявил, что американцы уже здесь, так как по возвращении он «кое-что» доложил коменданту.

На обратном пути многие эсэсовцы бросили винтовки и бежали один за другим, оставив нашу колонну. Либо у них в округе был кто-то, от кого можно было спрятаться и взять гражданскую одежду, чтобы их не схватили американцы и сразу не отправили в лагерь для военнопленных, либо они считали бегство меньшим злом: лучше, чем отвечать перед лагерным «трибуналом» как палачи тысяч хефтлингов – избитых, расстрелянных и повешенных.

Русские тут же подобрали брошенные винтовки, и вдруг - все произошло за секунду - ни у одного эсэсовца не было винтовки на плече, все они оказались у русских. Настоящий государственный переворот за несколько минут! И уже не эсэсовцы нас провожали в лагерь, а наоборот.

«Я подошел к танку и обнял его»

Когда мы приехали в лагерь, перед входом стоял американский танк с белой пятиконечной звездой и дежурили двое солдат. Американский офицер взял эсэсовцев вместе со всеми офицерами и его превосходительством комендантом, и мы помчались через лагерь.

Боже Всемогущий! Какая это была радость! Прежде чем войти в лагерь, я подошел к танку и обнял его. Я схватил его обеими руками и прижался к нему.

Видя эйфорию заключенных и разделяя в своих глазах логический принцип: «Я предпочитаю быть живым ублюдком, чем мертвым героем», я не выходил из казармы до тех пор, пока не утихло первое безумие и первая оргия сведения счетов.

Война закончилась, но расстреляли еще много ребят. Я видел их трупы, лежащие на земле возле казарм.

Многие капо, сами из числа заключенных, но плохо обращавшиеся с товарищами по несчастью в силу своего положения - и, впрочем, ничего другого не заслужившие - лежали под бараками, изрешеченные ударами ножей. Их набралось так много, что они стали похожи на дуршлаги.

Раскованная толпа разрушила табачный склад и украла десятки тысяч чехословацких сигарет «Зорка», которых мы получали по несколько штук каждую неделю в качестве награды за наш тяжелый труд.

На следующий день я увидел пятерых самых храбрых бывших заключенных, настоящих лидеров - они лежали перед бараком, синие, почерневшие, скрюченные. Кажется, они нашли банку с консервированной в спирте ядовитой змеей. Они выбросили змей и выпили спиртное. Последствия я описал выше. Как жаль ребят, увидевших первый день свободы, такой жаркий и боевой.

В лагере поляки начали готовить бело-красное знамя и решили, что через два дня мы все вместе отправимся в Линц.

Никого не дожидаясь, я тихо покинул лагерь и отправился в путь. Багажа у меня не было, а была только полосатая пижама, грязная, вонючая и изношенная, грязная рубашка, старые сломанные деревянные туфли на босых ногах, глубокая эмалированная миска с прорезанной в боку дыркой и крючком, который я сделал сам, чтобы прикрепить ее к заднице, цинковая ложка и сотни вшей! Вши долгое время оставались моими неразлучными спутниками.

Выходя из лагеря, я решил не есть сразу много, а постепенно привыкать к еде, так как последние пять месяцев основой моего существования были отварные картофельные очистки.

«Папа немного сошел с ума»

До Линца было пятнадцать километров. Какая радость после стольких лет ходить одному, свободно и не видеть ни одного немца в военной форме. Дорога была полна людей! Тысяча Хэфтлингов разных национальностей. И они воровали всё, грабили магазины, прежде всего в поисках еды.

Во время этой одинокой прогулки я наткнулся на сломанный ларек с едой, который уже хорошо исследовали мои предшественники. Зашёл и увидел: полная банка горчицы! Я тут же достал ложку и, зачерпнув добрую порцию горчицы, положил ее в рот. Было очень вкусно! Повторил процедуру, но уже не так вкусно. После третьей ложки меня начало тошнить, поэтому я вылил содержимое на пол и положил ложку в карман.

По дороге в Линц я наткнулся на еще один ларек, тоже изрядно разрушенный, но все же зашел. Тщательно обыскав, я нашел банку соленых огурцов. Я съел пару-тройку штук и снова почувствовал тошноту. Я взяла с собой большую банку этих огурцов. Не знаю, сколько километров я прошел с этой добычей, передавая ее из рук в руки, что было непросто — я был не очень силен, — пока не опорожнил эту банку в ближайший водосток.

Вспоминая это сейчас, пишу свои мемуары, я прихожу к выводу, что мы были настолько опьянены свободой, настолько опьянены тем, что пережили эту чудовищную войну, что наш разум был неспособен к каким-либо логическим рассуждениям, а наши действия потеряли всякую связь со здравым смыслом, который должен был ими руководить. Позвольте мне перевести на ваш язык: Папа немного сошел с ума.

Подписывайтесь на в Максе! Мы останемся на связи, несмотря на блокировки и сбои.

Как начиналась карьера Энтони Хопкинса — читаем отрывок из воспоминаний голливудского актера