Феномен Ольги Бузовой - читаем отрывок из книги «Культ красоты: как общество заставляет женщин менять свое тело»

Издательство Alpina Publisher опубликовало книгу по истории женской сексуальности — «Культ красоты: как общество заставляет женщин менять свое тело».

На страницах книги соседствуют Аристотель и Дэвид Линч, Надежда Кадышева и Чарли XCX, Ольга Бузова и Декарт. Автор прослеживает, как культура, идеология и экономика формируют представление о «нормальном» теле. Топорова описывает путь, который прошла женская сексуальность и самопрезентация с древнейших времен до наших дней. Анализируя моду, рекламу, духовность и социальные сети, она показывает, как повседневные ритуалы формируют нашу телесность и идентичность.

С разрешения издательства публикуем отрывок из книги о феномене Ольги Бузовой в метамодернистском обществе.

Бузова — живой манифест эпохи, когда искренние слезы соседствуют с самопародией в мемах, а ее публичный имидж балансирует на грани трогательной наивности и циничного пиара.

Феномен Ольги Бузовой — классический пример метамодернистского разрыва между искренностью и самоиронией. Ее образ местами преувеличенно женственный, она не заигрывает с модными тенденциями на асексуальность или унисекс, «некрасивую моду», она физически воплощает образ той, кого девушки концептуализировали в социальных сетях как «девчачью девчонку».

У нее длинные уложенные волосы, классический женственный макияж, обтягивающие платья, подчеркивающие изгибы фигуры, зачастую каблуки, а не плоская подошва, и плюс широкий спектр переживаний: она плакала в прямом эфире из-за измены мужа, устраивала скандалы и публичные истерики, делала громкие признания.

До сих пор поступают противоречивые новости о ее публичном появлении.

страстно целует популярных мужчин, примеряет свадебные платья, заявляет, что ждет ту, с которой создаст семью на всю жизнь, и зритель чувствует: это не шоу, а преувеличенная, какая-то болезненная откровенность. Ее эмоции чрезмерны, внезапны, лишены

контроль, ​но именно в этом их сила притяжения для зрителя, уставшего от искусственности и холодного профессионализма знаменитостей.

Но для колебаний откровенности недостаточно — ​сразу включается вторая линия: Бузова снимает TikTok, где пародирует саму себя, делает мемы о собственных слезах, как бы говоря зрителю: «Я знаю, как это выглядит». Это разрушение четвертой стены — типичный метамодернистский жест: зритель не знает, где заканчивается «настоящая Оля» и начинается «характер Бузовой», и именно это создает притягательную амбивалентность. Она и жертва, и актриса, наивная и стратегически ироничная, которая одновременно и на исповеди, и на сцене.

Так рождается новый тип публичности: театр настоящих эмоций, где слезы и селфи — не противоположности, а два уровня одного и того же искренне ироничного образа. Когда Ольга Бузова повторяет снова и снова: «Я имею в виду

Я очень хочу любви" - это звучит невероятно банально, как строчка из низкопробной мыльной оперы, обесцененной чрезмерным повторением. Но в том-то и дело: за наивно звучащими словами скрывается неподдельная жажда близости, которую испытывает целое поколение, уставшее от цинизма, разоблачений и разочарований.

Людям снова хочется чего-то простого, узнаваемого, человечного - ​чтобы чувства были ясны и слова не нуждались в пояснениях. В этом суть метамодернистской культуры — искренность через шаблон, аутентичность через цитату. Именно этим Бузова и трогает многих: она апеллирует к общему, не стесняясь простоты.

Профессиональные певцы часто испытывают к Ольге раздражение и даже откровенную ненависть, поскольку это столкновение двух эпох: модернистской эстетики с четкой иерархией (профессиональная/любительская) и метамодернистской чувствительности. У Бузовой нет музыкального образования, сильного голоса и сложной вокальной техники – и тем не менее именно она собирает стадионы и выпускает хиты. Для певцов старой формации это когнитивный диссонанс: они не могут этого объяснить.

популярность в привычном понимании.

Если раньше ценили качество исполнения и глубину материала, то в эпоху

Метамодерн важнее эмоциональности, узнаваемости, искренности, и Бузова идеально отражает эти новые критерии - она ​​не столько поет, сколько переживает, признается, живет на сцене.

Я, не будучи «котенком», не жажду искренности любой ценой, даже мем-культура мне не близка, но как исследователь современной культуры могу сказать, что Бузова и подобные искренние персонажи — это лакмусовая бумажка, показывающая, что публика устала от сложных нарративов, от закоренелого цинизма и хочет простых эмоций.

Она добровольно превратила себя в мем («Бузова — гос.

души"), но не обесценивает себя, а использует это для нового уровня диалога со зрителем. Ее слезы - это и настоящие эмоции, и содержание, стирается граница между частным и общественным.

В ее телесном образе нет строгих границ между игрой и правдой, между сценой и частной беседой. Это орган, который страдает публично, намеренно публикует страдания, а затем высмеивает их. Тело Бузовой не перестает колебаться между искренностью и серьезностью: оно демонстрирует эмоции, непосредственность, аффекты, искренность, которую скрывают профессиональные современные звезды, и в то же время оно связано со СМИ, которые это фиксируют. Эта метамодернистская композиция стирает грань между исповедью

и самоирония.